Мелеузовцы рассказывают о своих памятных местах: дом из детских воспоминаний

Нет, он не брошен, он пока ещё с нами. Просто в нём больше никто не живёт. Заглядываю в окна, прикрыв ладонями глаза, чтобы лучше разглядеть. Узнаю весь интерьер - он знаком мне с самых первых лет, здесь я учился ходить, говорить, познавать жизнь. Он был центром моей вселенной, маленький деревянный домик, всего семь на девять метров. Он достался нам после того, как наш большой дом сгорел дотла из-за нелепой случайности с соседями. Это было ещё до моего рождения, в начале 1980-х. Строить новый дом накануне холодной зимы было долгим и затратным делом, поэтому нам выделили этот колхозный домик. Нужно было просто перевезти его на новое место - в наш двор. Братья моей бабушки помогали, колотили взамен старых новые пристройки, обновляли крышу. При перевозке многое было разрушено.

И получилось, что получилось. Хоть и маленький, зато крыша над головой. Наспех построили рядом сарай для коровы, овец и кур. Для внутреннего убранства нашлись стол, кровать, шкаф, да и всё, пожалуй. Скудно, но есть где спать и что кушать. Печку тоже сложили сами - большую, чтобы можно было в особо холодные зимы спать на ней. И даже у края печи смастерили небольшой загон. Раньше в деревнях в трескучие морозы в дом пускали слабых или только что родившихся животных и содержали там, пока те не окрепнут. Приходилось и мне жить в таком соседстве с овечками. Это сейчас сараи тёплые, не хуже дома, а раньше было по-другому.

Потом родился я. Не здесь. Мама была на сносях, в ноябре уже лютовала зима. Машин, чтобы везти в город, почти ни у кого не было, в основном лошади. Но всё же нашлась одна колхозная машина. Мелеуз в роддом не принимал, поехали в соседний Кумертау, где я и появился на свет. Уже через несколько дней меня и маму привезли в этот самый дом, где я жил и рос на протяжении первых пяти лет.

Убрав руки, я отошёл от окна. Стёр ладонью запотевшее от моего дыхания стекло, нарисовал на нём сердечко. Стены дома облупились, кое-где проглядывают гниющие брёвна. Помню, как бабушка в детстве, используя глину и конский навоз, штукатурила наружные стены. Да, так и делали раньше. Стройматериалов особо не было. Эта смесь с глиной, побеленная сверху белилами, до сих пор держится во многих местах. Улыбаюсь. Ведь и я помогал бабушке с ведром собирать на окраинах деревни этот самый конский навоз.

Подхожу к крыльцу. Здесь, помню, нам, детям, вешали качели из каната, с грубой доской вместо сиденья. Часто катались, пока однажды я не слетел и не ударился сильно о край ступенек спиной. Свело так, что не мог ни двигаться, ни говорить. Корчился от боли, ловя ртом воздух. К счастью, всё обошлось, но опасные качели с тех пор убрали.

А на другом уголке крыльца я уже в школьные годы на каникулах у бабушки любил сидеть и читать книгу. Как же много их здесь было прочитано! Присаживаюсь на это же место, вспоминаю те дни. Здесь же, под крыльцом, дожил свою собачью жизнь мой добрый пёс Тузик. Нигде ему не нравилось так, как под этим крылечком. Здесь же мы, сидя с бабушкой и мамой, чистили ягоды, собранные с окрестных гор, вязали пучки лекарственных трав. Я задумался: сколько же воспоминаний связано с этим маленьким крыльцом, не говоря уже о целом доме!

Поднялся со ступенек и подошёл к задней стене. Взгляд зацепился за ржавый обод переднего колеса велосипеда «Уралец», висевший на гвозде, - того самого, на котором я любил кататься по деревне и встречать бабушку с остановки, когда она приезжала из города. Рядом висит грубо сколоченный скворечник - его я смастерил сам то ли в третьем, то ли в пятом классе. Работа получилась надёжная, но на вид неприветливая. Наверное, поэтому ни один скворец так и не поселился в нём. Одно время там жила семья воробьёв, но потом их согнали осы, и уже на протяжении тридцати лет они здесь главные хозяева. Летают себе, живут. Я их не трогаю, и они меня. Пусть живут дальше, если никому не мешают. Подтянувшись за карниз дома, я сравнялся со скворечником, заглянул в леток. Оттуда, шевеля усиками, поглядывала на меня оса - истинная жительница моего творения.

На задней стене дома тоже были проёмы для окон, но в них никогда не было стёкол, вместо них - забитые доски. Окна вели в сени, которые так и остались навсегда холодными.

Обойдя дом, я оказался в саду под кроной большой черёмухи, которую школьником посадил сам, а она вон как разрослась, прямо гигант среди своих собратьев по виду! Черёмуху я любил, поливал, весной наслаждался запахом её распустившихся цветков. Она благоухала на всю округу. А чуть дальше был старый колодец, уже давно заваленный и прикрытый ветками, землёй. Здесь, помню, жило семейство ужей, которые время от времени ползали в саду. Потом появился ёж и, видимо, всех изловил или прогнал. Всё это было, и до сих пор до мелочей живёт в моей памяти.

Обойдя дом, я оказался в палисаднике. Окна дома выходили уже на центральную улицу деревни. Здесь растёт большая ель - её посадила мама, когда была маленькой. Сейчас она вымахала, переросла даже мою огромную черёмуху! Рядом с елью - сирень, под кронами которой я в детстве смастерил скамейку и в тени деревьев отдыхал в саду - либо читал книгу, либо играл в тетрис - помню, как вчера. А потом приходили мои друзья, и я, оседлав свой «Уралец», мчался к реке купаться или рыбачить. Весёлое было время.

Отворил дверь. Согнувшись вдвое, проник в сени. Проём двери и раньше был низким, сколько раз я разбивал о него голову! А сейчас он и того меньше: я вымахал в росте, а домик постепенно, как дряхлый старик, оседает ближе к земле. Передо мной сени, разделённые небольшой дощатой перегородкой на две части. Дальняя часть тёмная, там всегда хранились старинные вещи, на просушке висели берёзовые веники, сушилась калина. На стене висит детская колыбелька. Это моя, в ней меня убаюкивала мама и бабушка. Вместо соски - завёрнутый в марлю кусок хлеба. Так и рос. У колыбельки давно порвалась ткань, остался только каркас, шатающийся во все стороны. Аккуратно взял её в руки: раньше она меня держала, теперь я её. Немного поправил и повесил обратно.

Захожу в сам дом. Жилое помещение совсем маленькое, семь на семь метров. Многое в интерьере изменилось. Нет того обеденного длинного стола, под которым я, когда научился ходить, ходил пешком. Нет той большой печки, на которой мы спали зимой. Она начала рушиться, поэтому в 1994 году нам сложили новую, маленькую. Мне тогда было двенадцать лет, помогал таскать кирпичи строителям. От прошлых лет остался древний шкаф - он уже покосился и держится только благодаря стене дома. Ещё служат деревянные нары, на которых я спал бесчисленное множество раз, слушая за окном завывание холодных ветров. Вот стоит самовар, уже тронутый временем, но я уверен, исправно выполняющий свою функцию и сейчас. Из него мы пили душистый травяной чай. Помню его гудение, своеобразную самоварную песню, когда закипала внутри вода.

Я уже почти касаюсь головой потолка. Подошёл к середине комнаты, присел на корточки. Здесь в одном месте половица немного приподнята над всеми остальными. Помню, в три-четыре года и позже использовал её как дорогу для своей единственной маленькой машинки, с которой играл в этом доме долгими зимними вечерами. Провёл ладонью по ней - такая же, как и тогда, детская дорожка. Да… Грустно.

Вот стоит сундук – большой, деревенский. В нём мы хранили вещи: рубашки, платья, брюки. Когда мы выезжали в соседнюю деревню, я хоть и грязный, чумазый, но всегда был в новенькой одежде, слегка пахнущей запахом старины. Щеголял в селе, красуясь перед жителями этой одёжкой. Некоторые из недоношенных обновок до сих пор хранятся у меня. Совсем маленькие, уже иссохшие, но и мне тогда было всего четыре года.

Я закрыл дверь, оставив дом наедине со своими воспоминаниями. Он будто вздохнул, скрипнув старыми половицами - прощался. Ощущение было странным, как будто покидаешь живое существо. Я побродил ещё немного по двору, собирая в памяти последние штрихи. Вспомнил, как мы красили забор в ярко-зеленый цвет, как строили шалаш из веток и старых одеял, как зимой лепили снеговика, а весной пускали кораблики по первым ручьям. Каждый уголок двора дышал прошлым, рассказывая свою маленькую историю.

Я вышел за калитку, обернулся. Дом стоял, маленький и ветхий, но такой родной. Он был свидетелем моей жизни, моим прибежищем, моей колыбелью. Он впитал в себя запахи детства, звуки смеха, горечь слёз. Он был больше, чем просто дом, - он был частью меня.

Бабушка до последних своих дней оберегала дом. В тёплое время жила здесь. Но после её ухода здесь теперь никто не живёт. Дом стоит до сих пор. И я стою рядом с ним. Не знаю, сколько ему ещё осталось. Возможно, уже совсем недолго. Но память о нём и фотографии всегда будут рядом со мной. Задул прохладный ветерок. Я приподнял воротник, съёжился. Дом глазницами-окнами смотрел на меня, а я с грустью, но улыбаясь, смотрел на него…

Ильнур БАЙГИЛЬДИН.